Стою. Дышу. Думаю. Кто сказал, что чернильница засохла?
Кто сказал, что засохла моя чернильница? Какой умник решил, что давненько не слышен скрип перьев моих авторучек, потому как заржавели? Но всё же надо отдать должное — прав этот умник. Прав, что ни говори. Молчат мои перья не от ржавчины. Их временное затишье — результат долгих и нудных размышлений на тему «а надо ли об этом»? И чернильница ещё полна чернил. А те, которые внутри моего скромного мозга — мои мысли в лабиринте сонмища паутин извилин так и роятся как пули внутри виска, так и норовят выскочить наружу без моего ведома. До поры, до времени приходится придерживать их, что бы не промахнуться с темой. Поэтому и не скрипят мои перья. А чернильница здесь ни при чём. Есть там ещё маленький запас. Приберёг на чёрный, так сказать.
Плохо, когда нет идей
Плохо, когда нет идей, а мысли скудновато застыли, как новогодний холодец в конце долгих, зимних каникул опосля праздничных застолий. Не лучше, когда череда мыслей так и норовит взорвать мозговые внутренности. Вот и стою я на распутье с глазами выпуклыми от нерешительности, почти как Отелло, поддавшемуся искусству обмана Яго, но не желающий совершить роковую ошибку Шекспировского героя. Да и Дездемоны у меня нет. Толи возраст такой, толи ещё что то. Но нет её. А коли б была, то не известно как поступил бы я. Ситуация у Венецианского мавра была не из простых. Да и таких подлецов, как Яго, до сих пор продолжает рожать мать история.
Случай с баранками
Вот и стою с глазами той молоденькой продавщицы, у которой я спросил: -А баранки у вас свежие? -Мужчина, что вы себе позволяете! — ответили её глаза, округлённые до размеров трактирного блюдца, — я сейчас полицию вызову. Не хотелось мне объяснять ей и, не дай Бог, наряду полиции, что баранками испокон веков в России бублики назывались. Но не было у меня в тот момент никакого недоумённого изумления. Всё вполне логично. Как сказал великий Маяковский: «Слова у нас до важного самого, В привычку входят, ветшают как платье.» Вот и состарилось это, вышедшее из обихода, до боли знакомое с детства слово. Извинился. Ушёл. Но глаза её запомнил. Огромные. Растерянно удивлённые с переменным увеличением в размерах и переходом в наступательную фазу показного возмущения, при этом размер остался прежний — огромный.
Серое вещество — главный вычислительный центр
Не знаю какие у меня мои карие — зеркало далеко — но размер, мне кажется уже не тот. А всё из за мыслей, распирающих моё серое вещество — «главный вычислительный центр» со всеми его нейронами, дентритами и глиальными клетками. Распирающих вширь с выходом наружу так, что бы однажды превратиться в текст на бумаге или на том, что я держу сейчас в руках. Огромное, неизмеримо огромное количество мыслей, причём разных, не похожих одна на другую, готовы вот вот стать достоянием тех, кто читает эти строки. Время поджимает. Время торопит. Время не стоит на месте и вынуждает меня шевелиться в ногу с предложенным ритмом этой категорией измерений нашего бытия.
Хорошо быть шахтёром
И вот я зашевелился. Начал выдавать «на гора». И вдруг подумалось: Эх, хорошо быть шахтёром! Выдал «на гора» свою норму и свободен. Однако не простое это дело — норма. Ой не простое. У обладателей кровяных мозолей, лихо рубящих под толщей земли «чёрное золото» труд неимоверно тяжкий. Но ведь, если сделал её — норму, то всё же свободен! Теперь можно и набрать в лёгкие свежий, головокружительный, пьяный воздух поверхности шахты. Пожалуй это главная отрада у героев песни: -И шуточку «даёшь стране угля», Мы чувствуем на собственных ладонях… Имею ли я право сравнивать себя с шахтёрами? В целом, конечно же нет. Но образно, для разнообразия эпитета, не вдаваясь в разницу трудозатрат — можно.
Буду про всех
Вот и стою. Дышу. Думаю. А надо ли? Может лучше про тех? Да и те, что там, сбоку, вдалеке тоже вроде бы нужные и важные… В общем решил. Буду про всех. И про тех и про других. А там как карта ляжет. Главное, что бы перья скрипели и чернильница не высохла. А серого вещества хватит. Надолго. Так мне хочется. Очень. Такие вот надежды. И пусть они сбываются! Аминь.
